Обо мне

Моя фотография
Москва, Russia
Добро пожаловать в мой блог!:)) Здесь я буду делиться с вами тем, что мне интересно. А интересует меня многое)) Моё самое любимое занятие - вышивка крестом, также нравится шить и вязать. Изучаю историю Великой Отечественной Войны. А ещё я с большим удовольствием занимаюсь коллекционированием кукол: современных и антикварных. Очень люблю шить для них наряды:)) Если у вас возникнут какие-нибудь вопросы, напишите мне по адресу LaCasalinga@mail.ru и я обязательно отвечу. Спасибо, что заходите:))

суббота, 7 октября 2017 г.

На Нюрбергском процессе... Паулюс.

"...Примером очередного жульничества адвоката была также история с допросом бывшего фельдмаршала Паулюса - командующего Шестой немецкой армией, разгромленной под Сталинградом. В свое время он написал заявление, адресованное советскому правительству, в котором подробно рассказывал о том, как готовилась война против Советского Союза. Заявление Паулюса было передано в распоряжение Международного Военного Трибунала.

Однако, когда советский обвинитель попытался огласить его на заседании трибунала, вдруг со своего места сорвался адвокат Кейтеля. Он заявил, что защита категорически возражает против оглашения этого документа, так как, видите ли, заявление не заверено в нотариальной конторе и вообще вызывает сомнение достоверность этого документа. Защитник настаивал на том, чтобы сам Паулюс, если он жив, предстал перед трибуналом.

Заявление Паулюса было одним из убедительных документов, подтверждавших преступления немецкого генералитета. Защитники всячески пытались отвести эту улику и неожиданно попали впросак. Дело в том, что после разгрома 330-тысячной армии Паулюса, после его сдачи в плен геббельсовская пропаганда распространила версию, что Паулюс погиб, а во всей Германии объявили трехдневный траур по случаю тяжелого поражения под Сталинградом. Защитники полагали, что если Паулюс и жив, то советское обвинение не решится вызвать его в Нюрнберг. Расчет был прост: подвергнуть сомнению подлинность заявления Паулюса и таким образом отвести от своих подзащитных одну из серьезных улик.

После того как адвокат сделал свое заявление, советский обвинитель, пытаясь сдержать ироническую улыбку, сказал:

- Господа судьи, если защита настаивает на вызове Паулюса, мы можем сейчас пригласить его в зал заседаний. Он находится рядом, в комнате свидетелей... 

Эти слова произвели впечатление неожиданно разорвавшейся бомбы. Замерли подсудимые, растерянно смотрели друг на друга защитники, у входа в зал началась суматоха - журналисты, слонявшиеся в кулуарах, бросились занимать свои места. Тот же защитник, немного оправившись, снова поднялся на трибуну и, запинаясь, сказал:

- Господа судьи, я проконсультировался со своими коллегами, и мы не возражаем против оглашения заявления Паулюса. Вызов его в трибунал считаем нецелесообразным...

Трудно было представить, что в течение буквально нескольких десятков секунд адвокат мог проконсультироваться с двумя дюжинами своих коллег.

Советский обвинитель еще раз сказал, что просит трибунал вызвать на заседание бывшего фельдмаршала Паулюса. Трибунал дал согласие, и в сопровождении коменданта суда в зал вошел высокий худощавый человек в штатском костюме. Это был Паулюс. В наступившей тишине послышалась грубая брань. Это Герман Геринг, обескураженный и обозленный появлением неожиданного свидетеля, громко выругался по адресу Паулюса.

Бывший фельдмаршал подтвердил на допросе свое заявление, рассказал о тайной подготовке нападения на Советский Союз, о роли немецкого генералитета в организации и руководстве фашистской агрессией.

Вскоре после описанного инцидента я разговаривал с одним американским юристом. Я поинтересовался его мнением о жульнических проделках адвокатов. Американец спокойно ответил:

- Я отлично понимаю их. Подсудимые могут защищаться любыми методами. Они и их адвокаты могут делать всё, что угодно, лишь бы добиться своей цели...

Но добиться своей цели на заседаниях Международного Военного Трибунала не удалось ни преступникам, ни адвокатам, ни их покровителям. Советское обвинение решительно отвергло все попытки использовать процесс для реабилитации германского фашизма."

Ю. Корольков, "В Германии после войны... и еще через двадцать лет", 1965 год.

четверг, 5 октября 2017 г.

На Нюрнбергском процессе... Гесс.

"Без всякого зазрения совести адвокаты занимались политическим жульничеством, допускали антисоветские выпады, которые оставались безнаказанными, несмотря на протесты советского обвинения.

Адвокаты порой шли на явные подлоги.

Примером того, какими методами эти адвокаты вели "защиту", может служить история с Гессом. Как известно, первый заместитель Гитлера по фашисткой партии, Гесс незадолго до войны с Советским Союзом вылетел в Англию для переговоров о заключении мира и совместном выступлении против Советской России. Однако планы англо-германской реакции не осуществились, и всю войну Гесс провел в Англии. После разгрома фашисткой Германии он вместе с другими преступниками сел на скамью подсудимых.  Но уже здесь, в Нюрнберге, Гесс вдруг объявил себя ненормальным. Причем "психическое заболевание" Гесса носило весьма странный характер. Он прекрасно помнил, что происходило с ним до отлета в Англию, но не мог припомнить, с кем и о чём говорил в Англии. Такая потеря памяти была выгодна некоторым представителям английских правительственных кругов.

Защитник Гесса, воспользовавшись сложившейся ситуацией, потребовал на процессе, чтобы Гесса освободили вообще, мотивируя это тем, что подсудимый невменяем. Тогда, по настоянию советского обвинения, провели медицинскую экспертизу. Для этой цели в Германию приехали три группы экспертов-психиатров. Английские эксперты прибыли в Нюрнберг с готовым заключением, в котором отмечалось, что "Гесс невменяем и страдает психическим заболеванием, выразившимся в потери памяти." Примерно такое же заключение дали и американские психиатры. Однако авторитетное заключение трёх советских профессоров-психиатров спутало карты  защитников фашистского главаря. После тщательного и всестороннего исследования они также дали свое заключение. Сводилось оно к тому, что в данном случае имеет место явная симуляция.

Таким образом, в распоряжении Международного Военного Трибунала оказались два разноречивых заключения. Решению вопроса о вменяемости Гесса было посвящено специальное заседание трибунала. Всех подсудимых увели, и на скамье остался только один Гесс. Сначала с пространной речью выступил защитник, потом говорил представитель английского обвинения, соглашаясь во многом с доводами адвоката. С резким протестом выступил советский обвинитель, снова говорил защитник. Заседание затягивалось, оно длилось уже около двух часов, когда председателя трибунала лорда Лоуренса осенила мысль: а что, если спросить самого Гесса, считает ли он себя сумасшедшим?.. И вот тогда Гесс сделал своё заявление. То ли ему надоело прикидываться ненормальным, то ли он понял, что из его затеи ничего всё равно не получится, но он встал и сказал:

- Я думаю, мне удастся сократить не в меру затянувшуюся здесь дискуссию. По тактическим соображениям я долгое время симулировал потерю памяти. Сейчас надобность в этом миновала, и я целиком передаю свою память в распоряжение трибунала.

В конце заявления Гесс добавил:

- Я выражаю благодарность моему адвокату, который так искусно помогал мне симулировать потерю памяти.

Заявление Гесса произвело ошеломляющее впечатление. Остолбеневший адвокат растерянно хлопал широко раскрытыми глазами. Это было неожиданно и для него и для английских представителей в трибунале.

Правда, впоследствии Гесс, несмотря на возвратившуюся память, всё же ни словом не обмолвился о деталях и существе своих переговоров в Англии".

Ю. Корольков, "В Германии после войны... и еще через двадцать лет", 1965 год

вторник, 3 октября 2017 г.

Берлин в 1945 году

"... у нас оставалось очень мало времени - конец дня и следующее утро. Мы сели в трамвай, направлявшийся к центру города. Перед нами открылись кварталы разбитых, обгоревших домов, но нельзя было не заметить, что эти улицы всё же приведены в какой-то порядок. Прибран строительный мусор, вдоль тротуаров, у коробок разрушенных зданий, аккуратно сложены штабеля кирпичей. И ещё одна деталь: среди многочисленных прохожих, заполнявших улицы оккупированного города, почти не видно было советских солдат и офицеров. На перекрестках стояли безоружные немецкие полицейские в белых нарукавниках и серых высоких касках.

Потом мы спустились в метро - прямо с тротуара прошли по бетонной лестнице в тусклые и низкие катакомбы. Пахло плесенью, как из сырого подвала. Но в то же время удивило, что в разбитом городе поезда уже ходили строго по расписанию. Очередным поездом мы проехали до Александерплатц и оттуда пешком направились к рейхстагу. В конце широкой и просторной Унтер-ден-Линден виднелась колоннада Бранденбургских ворот. На воротах рядом с позеленевшими от времени, иссеченными осколками фигурами развевался на древке большой красный флаг. Здесь, у Бранденбургских ворот, проходила граница между советским и британским секторами города. Спустя много лет она стала границей между Западным Берлином и ГДР.

В этот день так и не удалось подойти к зданию рейхстага. Путь преградила непроходимая толкучка, которая возникла здесь, около рейхстага, с появлением англо-американских войск. От самых Бранденбургских ворот и далеко за рейхстаг переливалась и бурлила густая толпа спекулянтов. Этот гигантский чёрный рынок получил название "рейхстаговки". Немецкие шиберы (спекулянты), берлинские обыватели, английские, американские солдаты заполнили всю площадь. Был самый бойкий час торговли. На открытых "виллисах" подкатывали американские офицеры в коротких курточках и защитных пилотках. Исчезая в толкучке с пачками сигарет, американцы выныривали обратно с тяжелой поклажей. Одни тащили на голове узлы, из которых свешивались рукава дамских платьев, другие несли старинные вазы, сервизы, волокли картины. Им энергично помогали экстравагантно одетые дамы. Всё это втискивалось в "виллисы", и машины уходили по Шарлоттенбургштрассе в западную часть города. Так здесь, у рейхстага, состоялась наша первая встреча с американским рядовыми и офицерским составом...

понедельник, 2 октября 2017 г.

Сегодня пост о куклах

Сегодня хочу познакомить вас с ещё одним направлением в моём коллекционировании кукол. Возможно вы даже удивитесь (а может быть и нет): до сегодняшнего дня я показывала только кукол фарфоровых, антикварных и винтажных. Но я собираю не только таких стареньких кукол, но и современных тоже :) Итак, представляю вашему вниманию коллекционных Barbie:


четверг, 28 сентября 2017 г.

Короткий отрывок...

"В памяти миллионов моих соотечественников еще живы картины войны. Политическая карта мира изменилась; рассудок подсказывает, что нужно кое-что забыть, кое-чему научиться; но у сердца свои законы. В 1949 году один немец в Берлине сказал мне, что ему понравился мой роман "Буря", особенно сцена боев под Ржевом. "Очень живо описано, - добавил он, может быть вы там были?" Когда я ответил утвердительно, он, обрадованный, воскликнул: "Я тоже там был!" - и протянул мне руку. Признаюсь, нелегко мне далось это рукопожатие. Я часто встречал итальянцев, которые с печалью говорили, что в годы войны они были в Донбассе; я мог с ними дружески разговаривать. Люди, побывавшие в оккупации, рассказывали мне об итальянцах без злобы; одна колхозница вспоминала: "Он хотел курицу взять, а совестно, ждал, когда я отвернусь, уж я сама ушла - пожалела его..."

Илья Эренбург, книга "Люди, годы, жизнь."

среда, 27 сентября 2017 г.

Об Алексее Николаевиче Толстом

"Не помню, кто меня привел к Толстому, кажется Волошин, а может быть, художник Досекин. Алексей Николаевич был в Париже в 1911 году, потом весной 1913-го; в один из этих приездов он и его жена, Софья Исааковна, жили в пансионе на улице д'Ассас. Рядом с пансионом находилось кафе "Клозери де лиля", где я сидел весь день и писал.

(...) Он любил Париж и как-то сразу его увидел. "Париж, всегда занавешенный, с домами, похожими один на другой, с мансардами, куполами церквей и триумфальными арками, перерезанный и охваченный, точно венком, зелеными бульварами..."

(...) За несколько месяцев до своей смерти Алексей Николаевич говорил мне, что, когда кончится война, он поедет на год в Париж, поселится где-нибудь на набережной Сены и будет писать роман; помню его слова: "Париж располагает к искусству..." Чудак, который, по словам Ю.К. Олеши, играл нелепого героя "Заволжья", никогда не чувствовал себя в Париже туристом: не осматривал, не восхищался, не отплевывался, а сразу начинал жить в этом городе, бывал в нем порой очень печален, но и в печали этой счастлив.

(...) Я хорошо знал того Толстого, которого написал П.П. Кончаловский, - лицо сливается с натюрмортом, человек с бытом. Но мне хочется рассказать о другом Толстом - преданном искусству. Его слова "Париж располагает к искусству" не были случайными. Как настоящий художник, он всегда был неуверен в себе, неудовлетворен, мучительно искал форму для выражения того, что хотел сказать. Он говорил об этом часто и в зрелом возрасте.

(...) Он хотел учиться живописи, но быстро это дело оставил. Когда мы познакомились, о картинах он говорил с увлечением; может быть, в этом сказывалось влияние Софьи Исааковны, которая была художницей; но Толстой обладал даром видеть природу, лица, вещи. Он водился с мастерами - краснодеревцами, литейщиками, переплетчиками, не только знавшими свое ремесло, но влюбленными в него, обладавшими фантазией.

(...) Стихи он часто вспоминал, и всегда неожиданно - то шагая по улице, то на дипломатическом приеме, то разговаривая о чем-то сугубо деловом, изумляя своего собеседника.

(...) Он был удивительным рассказчиком; тысячи людей помнят и теперь различные истории, которые он пронес через всю жизнь: о том, как в его детстве кухарка подала суп в ночном горшке, или о дьяконе, который загонял себе в рот бильярдные шары. Слушая его, можно было подумать, что он пишет легко, а писал он мучительно, иногда работал дни напролет, исправлял, писал заново, бывало - бросал начатое: "Понимаешь, не получается. Пакость!.." 

(...) Алексей Николаевич неоднократно мне говорил, что порой его рассказы рождаются "черт знает от чего": от истории, рассказанной кем-то десять лет назад, от смешного словечка. Я вспомнил наши ночные прогулки в первую зиму после революции. Толстой уверял, что я должен довести его до дому - на Молчановке, так как моего вида страшатся бандиты. (Не помню, как я был тогда одет, помню только, что Алексея Николаевича смешила шапка, похожая на клобук. Несколько лет назад мне принесли копию фотографии: Алексей Николаевич и я, подписано рукой Толстого: "Тверской бульвар, июнь 1918". Алексей Николаевич в канотье, а на мне высочайшая шляпа мексиканского ковбоя.) Толстой прозвал меня "тухлым дьяволом". Вскоре он написал рассказ "Тухлый дьявол" о писателе-мистике и козле. Писатель на меня не похож, да и шапка у него низенькая, круглая, а тухлый дьявол не писатель, но козел; все же рассказ родился в ту минуту, когда Толстой, посмотрев на меня, сказал: "Ты знаешь, Илья, кто ты? Тухлый дьявол! от тебя любой бандит убежит..."

суббота, 23 сентября 2017 г.

Новая рубрика

Решила завести в своем блоге новую рубрику. Долго думала, как назвать. Остановилась на короткой фразе: "Из недавно прочитанного..." Читаю я много. И разное. При этом, очень часто у меня возникает желание поделиться только-что прочитанным, интересным для меня, небольшим отрывком, целой главой или даже маленькой цитатой с окружающими. А так как не всегда удается донести до близких для меня людей понравившийся или чем-то заинтересовавший меня фрагмент книги, решила делиться им в своем блоге. Вдруг кому-то, кроме меня, это тоже будет интересно! :)

Начну с отрывка из книги горячо мною любимого писателя Ильи Эренбурга "Люди, годы, жизнь."  

"Крупный русский промышленник Н.П. Рябушинский в 1906 году решил издавать художественный журнал "Золотое руно"; текст должен был печататься по-русски и по-французски. Требовался стилист, способный выправлять переводы. Рябушинский не останавливался перед затратами и заказал настоящего французского поэта. Выполнить заказ оказалось нелегко: поэтам не улыбалось надолго покинуть Париж.

В предместье Парижа Кретей, в помещении бывшего аббатства, поселились несколько поэтов; они писали стихи, готовили себе еду и сами печатали свои произведения на ручном станке. Так родилась литературная группа "Аббатство" (...) Были в "Аббатстве" и поэты, подававшие мало надежд, среди них Мерсеро; он соблазнился работой в "Золотом руне": жизнь в поэтическом фаланстере была монотонной.

Мерсеро говорил, что Москва ему понравилась, но не любил вспоминать, что особенно понравилась ему одна москвичка, жена чиновника. Об этой странице его биографии мне рассказал Волошин. Французский поэт и жена московского чиновника были счастливы, но приближался час разлуки. Мерсеро недаром был поэтом, он предложил романтический план: "Ты убежишь со мной в Париж". Москвичка напомнила влюбленному фантазеру, что из России нельзя выехать без заграничного паспорта. У возлюбленной была сестра, очень невзрачная, на которую Мерсеро не обращал внимания; но в трудную минуту она оказалась залогом счастья: "Женись на моей сестре, она получит заграничный паспорт и объявит, что уезжает с тобой в Париж. Я приду тебя провожать, в последнюю минуту я войду в вагон, а сестра останется на перроне. Паспорт, конечно, будет у меня". Мерсеро план понравился; состоялась пышная свадьба. Возлюбленная, как было условлено, пришла на вокзал, но, когда раздался третий звонок, она не двинулась с места и только помахала платочком: в купе сидела законная супруга.

Мерсеро привез в "Аббатство" навязанную ему жену, которая, увидев своеобразный фаланстер, пришла в ужас: могла ли она подумать, что французские поэты живут хуже, чем московские приказчики! Начались пререкания, упреки, сцены; поэтам "Аббатства" больше было не до стихов. Они попросили Волошина объясниться с мадам Мерсеро, которая так и не научилась говорить по-французски. В итоге жена поэта поняла, что лучшей жизни ей не дождаться, и уехала в Москву. Самой трогательной была небольшая деталь: рассказывая про дом коварной возлюбленной, Мерсеро восклицал: "У них подавали красную икру! Черную в России едят повсюду, но у них была красная, это были очень богатые люди..."